Не забыть мне сего до помрачения памяти моей! Ни один клоп, никакая, с позволения, вошка - никакое насекомое, еле видимое, не было никогда так уничижено, как унизил меня Сысой Петрович, царство ему небесное! А то как отец благочинный, отец Панкратий, коего я юмористически в мыслях своих отцом перочинным называл, где-то по складам прочел про какого-то благочинного и вообразить изволил, что будто это про него написано и будто я по легкомыслию своему написал; а то вовсе не про него было написано и не я написал. Иду я однажды мимо собора, вдруг как свистнет меня кто-то сзади по спине да по затылку палкой, знаете ли; раз свистнет, да в другой раз, да и в третий... Тьфу ты, пропасть, что за комиссия? Оглядываюсь, а это отец Панкратий, духовник мой... Публично!! За что? За какую вину? И это перенес я со смирением... Много терпел я, друзья мои!

Стоявший возле именитый купец Грыжев усмехнулся и похлопал по плечу Ивана Никитича.

- Пиши,- сказал он,- пиши! Почему не писать, коли можешь? А в какую газету писать станешь?

- В "Голос", Иван Петрович!

- Прочесть дашь?

- Хе-хе-хе... Всенепременно-с.

- Увидим, каких делов ты мастер. Ну, а что же ты писать станешь?

- А вот если Иван Степанович что-нибудь на прогимназию пожертвуют, то и про них напишу!

Иван Степанович, бритый и совсем не длиннополый купец, усмехнулся и покраснел.

- Что ж, напиши! - сказал он.- Я пожертвую. Отчего не пожертвовать? Тысячу рублев могу...

- Нуте?

- Могу.

- Да нет?

- Ну вот еще... Разумеется, могу.

- Вы не шутите?.. Иван Степанович!

- Могу... Только вот что... Ммм... А если я пожертвую, да ты не напишешь?

- Как это можно-с? Слово твердо, Иван Степаныч...

- Оно-то так... Гм... Ну, а когда же ты напишешь?

- Очень скоро-с, даже очень скоро-с... Вы не шутите, Иван Степаныч?

- Зачем шутить? Ведь за шутки ты мне денег не заплатишь? Гм... Ну, а если ты не напишешь?