- Ложитесь спать!

- Дочь моя, не откажи в просьбе!

- Для чего вам?

- Корреспонденцию в "Голос" писать.

- Оставьте... Ложитесь спать! Там я вам ужинать оставила!

- Друг мой единственный!

- Вы пьяны? Прекрасно... Не мешайте спать!

- Дай бумаги! Ну что тебе стоит встать и уважить отца? Друг мой! Что же мне, на колена становиться, что ли?

- Аааа... черррт! Сейчас! Уходите отсюда!

- Слушаю.

Иван Никитич сделал два шага назад и спрятал свою голову за ширмы. Манечка спрыгнула с кровати и плотно окуталась в одеяло.

- Шляется! - проворчала она.- Вот еще наказание-то! Матерь божия, скоро ли это кончится, наконец! Ни днем, ни ночью покоя! Ну, да и бессовестный же вы!..

- Дочь, не оскорбляй отца!

- Вас никто не оскорбляет! Нате!

Манечка вынула из своего портфеля два листа бумаги и швырнула их на стол.

- Мерси, Маничка! Извини, что обеспокоил!

- Хорошо!

Манечка упала на кровать, укрылась одеялом, съежилась и тотчас же заснула.

Иван Никитич зажег свечу и сел у стола. Немного подумав, он обмакнул перо в чернила, перекрестился и начал писать.

На другой день, в восемь часов утра, Иван Никитич стоял уже у парадных дверей Ивана Степановича и дрожащей рукой дергал за звонок. Дергал он целых десять минут и в эти десять минут чуть не умер от страха за свою смелость.

- Чево надоть? Звонишь! - спросил его лакей Ивана Степановича, отворяя дверь и протирая фалдой поношенного коричневого сюртука свои заспанные и распухшие глаза.

- Иван Степанович дома?

- Барин? А где ему быть-то? А чево надоть?

- Вот... я к нему.

- Из пошты, что ль? Спит он!

- Нет, от себя... Собственно говоря...

- Из чиновников?

- Нет... но... можно обождать?

- Отчего не можно? Можно! Идите в переднюю!

Иван Никитич бочком вошел в переднюю и сел на диван, на котором валялись лакейские лохмотья.